Сегодня, между делом, отмечается годовщина "Бархатной революции" в Чехии.
Печальный какой-то праздник. Особенно если оглянуться на 20 лет назад.
Столько надежды в глазах людей в одинаковых куртках.
И такая форменная "нормализация" - она же застой - спустя два десятилетия.
И никому уже ничего не надо...

Итак, последовательный перевод с чешского на польский и обратно мною тоже освоен.
Смешно, но единственная комбинация, с которой я еще не работала - это русский и английский. Даже польский с английским был, а вот русского - нет.
Думаю, что пора учить новый язык. А то... неинтересно уже.

Учу сейчас сотрудников фирмы, которую купили русские.
Они задают мне вопросы по речевому этикету, а мне телько ит остается, что краснеть.
"Это нормально, что они на "ты" с подчиненными с первого дня?"
Нет. Не нормально. Но это.... обычно.
"Это нормально, что они никогда не представляются по телефону и отказываются оставлять сообщения?"
Нет. Но это обычно.
И много, много такого...
Мы жалуемся в блогах, что власть "не считает нас за людей". И что в России того...этого... с гражданскими свободами плохо. Но зачастую не умеем даже малого. Например, уважать собственную ассистентку и называть ее не "крошка", а на "вы".
И на звонок подчиненного не обязательно отвечать "ну че еще?".
И здороваться можно нормально.
И еще не ломиться в вагон метро, как будто это последний в жизни.
И не бегать по эскалаторам, сбивая всех на пути.
И в том, чтобы подать подчиненному руку, нет никакого унижения.
"Это нормально в России бросать мусор по пути?" Нет. Не нормально.
"А почему всех называют "девушками"?" Ну... так... исторически сложилось.
Понимаете, дорогие студенты... нам время еще нужно. Для банальностей. Даже речевых.

- Я не хочу аппетита! Я хочу хуть!
- Ярек, окстись. По-русски мы не говорим "хуть", мы по-русски говорим "вкус" или "желание". Перед едой, когда желаем - "приятного аппетита".
- Не хочу я твой аппетит! Он всегда такой... козявочный.

Дорогие граждане, что у вас на обед?
Я вот расстарамшись сегодня:
Легкий кремовый супчик из зеленого горошку
Боботи (запеканка из фарша с чатни и специями)
Желтый рис басмати с изюмом
Салатик
На закуску - сладко-пикантные тыквенные семечки.

Муж заглянул на кухню, лицо его вытянулось: "А ты можешь мне без изюма?"
"№;%:ять" - сказала я про себя.
Ярек заглянул на кухню, скривился: "Что это такое зелененькое? Я это не буду!"
"Ярек, брысь отсюда" - прошипела я.
Вик заглянул на кухню, молча стащил пачку печеньев из шкафа и убежал уплетать их в детскую. От греха.
Я выковыряла из мужниной порции все изюмины, расставила красиво тарелки. Ну, можно начинать семейный обед.
"Я все равно чувствую, что здесь был изюм" - сказал муж.
"Что это?! Мне это не нравится, это какие-то мухи" - сказал Ярек, указывая на изюм.
Вик молча поковырял вилкой рис и сбежал. Он и так был сыт - слопал почти всю пачку печенья.

Эти сопляки вырастут, и будут ведь нос воротить от стряпни своих дорогих половин. И поминать волшебные блюда милой мамочки.
Пусть только попробуют ко мне с этим заявиться! На порог не пущу!
Напомните мне это через двадцать лет, пожалуйста.

Утром я расплакалась. Прямо в саду, в раздевалке. Сидела на полу и глупо, совсем по-пятилетнему всхлипывала. Хотело выдавить из себя что-то вроде "мааамаааа", но удивленные и возмущенные взгляды детей в шортиках и тапочках меня отрезвили. Я просто гулко сопела, глядя на последние яркины ботинки. Которые развалились.
У банкомата я расплакалась.
Отучив первых два занятия, я выскочила в пронизывающий ветер и расплакалась. Шла обратно, прикусывая рогалик, размоченный дождем и снегом напополам со слезами.
Идя в следующий перерыв за новыми тапочками (тапочки-то тоже развалились) под проливным дождем, я расплакалась.
"Что-то не так в этой лавочке" - сказала я себе и заплакала еще горше.
Колготки нужного размера кончились, как и перерыв. Я расплакалась.
Я плакала, догоняя уезжающий автобус. Успела, с облегчением продолжила плакать.
В саду, отдавая последнюю наличность на добровольный взнос, я гордо сдерживала слезы.
В обувном магазине, примеряя Яреку 15-ю неподходящую пару, я лишь шмыгала носом.
Пошли в детский уголок. Перебор детей, больше не берут. Ярек расплакался.
Банкомат-почта-аптека-снова детский уголок. Сдала. Облегченно расплакалась.
С упоением я бродила по залитому неживым светом гипермаркету, воодушевленно плача. Слушала!
"@#$%^&*!!!!! Чертовы дети! Один не хочет мармелад, другой не будет лентилки, $#%^&*@, что вам купить??!!!!" - сухопарая черноволосая мамочка.
"-Ладно тебе, дадут условный!
- Мне?! Да никто мне условный не даст" - веселый голос из-под низко надвинутой кепки. Ребенок на руках. Трое вокруг.
"И бумагу не взял, и не "доместос", а "яр", и куриное же просила, а не свинину! Какой от тебя толк?!" - полная блондинка с короткой стрижкой невзрачному мужу.
Плачу.
На кассе дала кассирше мокрую карточку. Усиленно капала в чашку кофе - первую свою еду после злополучного рогалика.
Вспомнила, что, собственно, не ела. Шесть вечера. Шмыгнула носом.
По дороге домой слезы обледенели. Размораживаю вот.
За спиной плачет Вик. И Ярек.
Меня пробирает на хихиканье. Сдерживаюсь.

Порадуйтесь со мной!
Я больше не девочка-тумбочка, материальные лишения и семейные страдания меня достройнили до штанов 14-летней сестры.
Еще пару месяцев "матери бесчисленных обид", и можно будет на подиум :)))

На волне печали:

О бедность, мать бесчисленных обид!

Тебе, морозом, голодом томимой,

Взывать о помощи мешает стыд.

Но так твои страданья нестерпимы,

Что ты всегда принуждена, помимо

Желания, взаймы у ближних брать,

Иль попрошайничать, иль воровать.


Кто угадает, откуда - тому шарик. (чур, в гугль не смотреть :)))
 

Ярек проговорил, вздохнув:
- Мамочка все работает и работает, а денег у нее все нет и нет. И как она это делает?...

Действительно, как?!

Блин...

Суббота - день мук совести. Смотрю на развал кругом. На полу лежит сапог, боксерская перчатка, полотенце, сломанная собчка, клюшка, пододеяльник. В стиральной машине ждет своего часа 5-я загрузка. На кухне пол усеян тертым пармезаном и шоколадными хлопьями. Учебные материалы громоздятся на тумбочке. Первая половина дня посвещается вечной теме "что делать?" - то есть, "с чего начать". Часам к семи я определяюсь с последовательностью хозяйственных действий, не успеваю, запихваю-заталкиваю, откладываю. В эту квартиру нельзя пускать социальные службы.
Смотрю на почтовый ящик. Завален неотвеченными письмами. Все на "потом". Вечно потом.
Пробегаюсь по ленте друзей. Что комментировать в первую очередь? Потом? Никогда...
Дети ходят в пижаме до 8, потом купать и чистую пижаму.
Поиграем? Поразвиваемся? Какое там...
На улице дождь.
Хорошо, что дождь, иначе была бы непременная прогулка, с непременным же вопросом "и куда теперь?". Город мертв, только призрак трамвая, ездившего по его улицам больше пятидесяти лет назад. Когда идет дождь, хотя бы все честно.
Внутри вопит истерический зверь: "Кудааа?! Чтоооо?! Зачем?! Бежать!..."
Тело сомнабулы отмахивается от него. Тело бестолково перемещает себя по 70 квадратным метрам. Тело потерялось.
А ведь я так жду, жду этих выходных...

Неделя выдалась какая-то бестолково-эротическая.
На фоне семейных бурь, рефлексий, страданий и, что уж там скрывать, безденежья ваша покорная слуга одухотворилась, похудела, похорошела, глаза зажглись злобным огнем, и вот оно, таинственное превращение элементов: вместо пыльного мешка внезапно обозначились половые признаки.
Группы, как по заказу, подобрались преимущественно мужские. Я чувствовала себя то девушкой с помпонами (хотела написать cheer leader, полезла искать перевод - нашла "участницу команды по чирлидингу". Куда мир катится?), то томной дамой у шеста, то "Доминой" с хлыстом. И это все при объяснении неправильных глаголов и условных предложений, чередовании согласных в русском языке и "как сказать спрос-предложение".
Как же просто учить мужчин! Они редко задают каверзные вопросы, их приводят в восторг простейшие игры, они с готовностью смеются любой шутке и с самолюбованием пытаются шутить сами.
Получила смс-ки от воздыхателя.
Привела в смятение толпу безусых студентов.
Удивительно.
В голове начали роиться праздные мысли.
Ничего, ничего, я скоро вернусь в норму и буду просто страдать. Как мне и положено.

Сижу вот... в трениках, на макушке хвост.
В чем-то виновата.
В чем - сама не знаю, смутные догадки напополам с протестом.
Почему-то уже не хочется ни сбежать, ни исчезнуть.
Ничего не хочется.

Потому просто поставлю песенку

Скажите, а вы - взрослые? Вот прямо совсем-совсем?
Неужели такое возможно? Неужели такое рядом.
Как-то я много всего в жизни пропустила. Кажется, в то время, когда обществом назначено взрослеть, я внезапно оказалась "уже". Все, привет. Мамаша.
И сейчас я сижу в возрастной луже.
Мне легко и приятно среди подростков 14-15 лет, я ведь всего "слегка старше". А то, что это уже не слегка, мне все никак не приходило в голову.
Еду в автобусе. Двое прыщеватых недоросля развалились на сиденьях. Смотрят в окно, разглядывают проходящих девиц. Нервно посмеиваются. Сами не знают, куда себя девать. Мимо идет знакомая, ее мальчики ходят в одну группу с Яреком. Красавица невозможная. Один из недорослей чуть не сворачивает себе шею, не веря глазам. Другой насмешливо говорит ему:" Ты чо, это ж мамаша!" Недоверчиво осматриваю себя в зеркало. Я же тоже....
Возраст, статус и взрослость, как оказалось, не идут рука об руку.
Потому что я так и не разучилась краснеть. Потому что я все так же стесняюсь, лопочу глупости, натянуто улыбаюсь шуткам.
В моем воображении есть другая я - взрослая. Это женщина с прямым взглядом и тяжелым узлом на шее, с плавной речью и ровными действиями. Эта женщина не краснеет, она говорит, что думает - если ей хочется. Она горько улыбается, она способна пройти мимо чужой влюбленности, не задумываясь. И если у нее и бьется сердце, то ровнее и строже. Ее жизнь - как горький кофе со сладким привкусом. Она не бывает смятенной, она не оскорбляется, она умеет забывать. Если хочет.
Где же она? Как ее зовут?
И как вылезти из своих пятнадцати с половиной лет? Несолидно же... я же.... мамаша, так?

Нет, я совершенно не поэт.
Ни разу не художник.
Ни в каком месте не композитор.
И если чуть-чуть актриса, то до высот далеко.
А если малость певица, так образцово безголосая.
Ну и вообще музыкант из меня неважнецкий.
На тему своей бесталанности я не переживала, куда как больше меня занимал вопрос невежества. А вот поди ты.
Начала я, значится, петь. Ну, репетируем с Петей переодически, он там какую-то музычку сочиняет, я смеюсь звучанию своего голоса. То, что я пою плохо, слабо и откровенно не попадаю в тон, мне не мешает. Сцена мне не снится, я исключительно для себя развлекаюсь. Но вот моя поэтическая бесталанность вдруг стала большой-большой проблемой.
За тексты к музычке отвественная я. А мне уже "морозы-розы" кажутся недостижимой высотой. В свою юную юность, когда каждая моя подруга писала некие подростковые печальности, я написала всего один стих, который выглядел так:

У меня болит живот.
Вот.
Физик очень достаёт.
Вот.
Хоть селедки иваси!
Попроси....
Грустное небо
хочет обедать.

На сем мой талант угас.
А теперь я страдаю. Пишу - и страдаю. Потому что петь потом эту лабудень невозможно.
Хорошо хоть, что никто ничего не поймет. Если какой случайный русский забредет на наш концерт - сгорю от стыда.

Не хочу заводить эту тему в своем, все еще основном месте обитания :)
Скажите мне: что вы думаете по поводу измены?

Странный это день - первое сентября.
Для меня, пожалуй, он так и останется настоящим, подлинным началом года.
День, в который рука об руку ходят умиление, восторженность, волнение и страх.
День надежд. Которые, как правило, не оправдываются. Это день без похмелья, как 1 января, без фейерверков и боя курантов.
День широко открытых глаз.
Я, как и положено в этот день, разволновалась.
Только не вид Вика, важно топающего в свой премьерный детсадовский день, вызвал мое волнение.
Это были две тоненькие девочки-близняшки с косичками и горящими глазами.
Две цыганочки. Две малышки, которых все-таки отдали в сад на "подготовку к школе". Несмотря на то, что обычно не отдают. Несмотря на то, что их матери будет непросто оплатить их питание. Несмотря на то, что они... цыгане.
Две очаровательные смуглые прицессы в своих лучших розовых платьях. Восторг на лицах, они несмело жались друг к другу, жадно разглядывая при этом комнату с игрушками. В унисон прошептали: "Добрый день..."
И их мать. Молодая женщина с лицом старухи. Тоже в лучшей своей одежде, на каблуках, нервно теребящая сумку. Стесняющаяся говорить на своем грубом наречии среди белых. "Они у меня девочки хорошие... если что - сразу скажите..."
Это ведь к ней я вызывала полицию. Когда ее избивало это чудовище. Это эти девочки кричали за дверью.
Осторожные взгляды родителей вокруг.
Глаза матери, полные робкой надежды. "Ведите себя хорошо, учитесь хорошо, девочки".
Я хочу верить, что у них "получится".
Отказываюсь думать по-другому.

Накатит волной - и качайся, качайся на ней...
Первые звоночки зазвучачли еще в воскресенье. Я только-только стряхнула с себя недельную усталость, как начал слабо пульсировать левый висок.
"Погода. Ничего" - сказала я себе и продолжила рутинные занятия вечера выходного дня.
Наутро меня слегка шатало, но порция кофе в сочетании с сигаретой ненадолго выровняли баланс. А там и дела: один урок, подготовка, курс... Лишь к последней лекции я обнаружила, что не понимаю, на каком я, собственно, языке разговариваю, с какого на какой перевожу, а текст прочитать не в состоянии. Вернувшись вечером домой я поняла, что вместо картинки перед левым глазом стоит черное пятно, значит, надо ложиться спать. Мне что-то говорили, вокруг бегали дети, кажется, ушел муж, а я все качалась на чернеющих волнах своих путанных мыслей. Утреннее солнце пробило черную пелену перед левым глазом, поэтому я даже встала, даже узнала, что Ярек лег спать в гостиной в уличной одежде, ночью описался, а муж уехал в Прагу. Ярек был отправлен в сад. Можно было снова лечь и провалиться в знакомо-неведомое.
Потом надо было ехать с Виком к врачу измерять слух, поэтому я потратила ровно полчаса на попытки одеть самое себя, так и не смогла найти носки или их аналог, вот Вика собрать было почему-то проще. На вопросы докторицы я отвечала вяло и невпопад, периодически забывая, зачем я, собственно, пришла. Я торопилась домой. Я уже знала, что буря еще придет.
Хорошо, что я успела забрать Ярека "до". Хорошо, что я даже сочинила какую-то еду. Потому что потом пришел настоящий шторм, виски зажало клещами, и вот уже не вижу совсем ничего, и нет ничего, и меня нет, есть только черные разряды боли. Я прыгаю в нее целиком, я знаю, что нет смысла убегать, убеждать себя, что можно что-то облегчить, что стоит дойти до кухни и взять волшебную белую таблетку, как боль свернется клубочком и уйдет. Я знаю ее - она лишь расхохочется в лицо этим маленьким кружочкам. И мне. Лучше обнять ее, кружиться вместе с ней, бесконечно проваливаться в ее пропасть, и потом она, утомившись, уйдет сама, медленно, оглядываясь, оставит меня улыбаться...
Воздух свежий. Как после грозы.

Волоча на бедре семнадцатикилограммового Вика, с волосами, торчащими во все стороны из сбившегося набок хвоста, в драных подвернутых штанах, заляпанных картофельным пюре и с одной съехавшей штаниной, потому что за нее цепляется хнычущий Ярек, с сумкой за спиной, где, помимо воздушных шариков, машинок, кофточек "на всякий случай", солнцезащитного крема и таблеток от головной боли, трех упаковок салфеток и двух пачек сигарет, есть еще тонна учебников и сочинений моих учеников, в шлепанцах, окрасивших мои ноги двумя черными полосками, я чувствую себя звездой.
Все дело, наверное, в очках. Не будь у меня темных очков, я была бы обычной измочаленной женщиной неопределенного возраста и пола. Но у меня есть очки, и я смело купаюсь в лучах голливудской славы. Я гордо протаскиваю Вика мимо толпы недорослей и знаю, что сейчас все их взгляды мои. В очках я - королева этого города. Жаль, что их все-таки приходится снимать.

А я в Москве буду с 11 по 22 апреля! Вот!